?

Log in

No account? Create an account
Екатерина Федорчук [userpic]

Время полураспада. О поэзии Ирины Хроловой

September 22nd, 2013 (04:01 pm)

Время полураспада. О поэзии Ирины Хроловой

Книга стихов Ирины Хроловой «Я жива», в которую вошли лучшие избранные произведения недавно ушедшего из жизни поэта, безусловно, должна стать открытием для всех ценителей поэзии. Исчерпывающую по глубине характеристику ее творчества дает автор предисловия и редактор-составитель книги известный московский поэт Игорь Меламед, который отмечает главные особенности ее творческого видения – это «способность четко называть вещи своими именами» и «трезвый, лишенный иллюзий взгляд на действительность» [1].

Первое и самое яркое впечатление, которое оставляет книга стихов И. Хроловой – это ощущение тревоги, неведомо откуда исходящей опасности, даже угрозы. Поэтический мир Ирины Хроловой, по крайней мере, при первом прочтении, скорее отталкивает, чем привлекает читателя. И это ощущение тем более странно, что ее поэтическая манера прозрачна, проста, гармонична, дружелюбна, ориентированна на читателя.

Это субъективное впечатление объективно подтверждается на лексическом уровне: «нынче под летним дождем страшно гулять без зонта», «и глаз твоих – бездонных и манящих я не страшусь, а значит, не лишусь», «А все ж ничего не бывает страшней января» – цитаты выбирались почти наугад.

Ощущение тревоги, угрозы может звучать приглушенно, как тихий аккомпанемент. И даже почти идиллический рассказ о шалостях маленького мальчика в стихотворении «Февраль сосульки поразвесил…» сопровождается неким тревожным ожиданием: «и то, что дома будет порка, еще не боязно ему» (с. 9).

Мысль о тотальной опасности приходит как бы, между прочим. Кажется, что поэт сначала не верит в серьезность своих опасений, подсмеивается над ними:




Ночь за ночью,
день за днем,
Ход часов тобою скомкан.
Ты зачем сидишь с огнем,
Если целый мир в потемках?
Ты зачем с огнем сидишь,
Точно бабочка притянут?
Ты, ей-Богу, угодишь
В лапы к инопланетянам.
Вот возникнут за окном,
Скажут, рта не раскрывая,
Скажут: «не шути с огнем,
Эта шутка – роковая». (с.79)


Стихотворение строится на столкновении штампов, банальностей, что и рождает иронический эффект: «бабочка, летящая к огню», «шутить с огнем», здесь же рядом какие-то непонятые, даже неуместные инопланетяне, перебравшиеся в стихотворение не иначе как из газетной заметки об очередном контакте незадачливого россиянина с НЛО. Однако стихотворение не сводится к постмодернистскому жонглированию расхожими фразами. Включенные в ткань стихотворения, эти шаблонные слова обретают не свойственную им глубину, потому что «целый мир в потемках» – это очень серьезно, и любое праздное слово, обращенное к душе человека, может обрести буквальный смысл и привести к непредсказуемым последствиям.

Опасность не улавливается чувствами и, тем не менее, пронизывает все, как лучи радиации:




Не целуй мои грубые руки –
Мне их ядерный век обметал.
Мы такой не учились науке,
О которой Назон бормотал.

Не целуй мои губы, не надо,
И о звездах мне не лепечи:
Вы во времени полураспада,
Нас иные пронзают лучи.

Не ласкай меня жадно и нервно,
Я сегодня узнала в ночи,
Что душа распадается первой,
Но… молчи же об этом… Молчи! (с. 157)


И. Хролова нашла действительно зловещий символ «ядерной» эпохи: радиация. Невидимая, постепенная смерть, полураспад души, которая успевает осознать, что с ней происходит. Образ «века», «эпохи», времени как исторической данности играет важную роль в ее творчестве. Исторические реалии, будь то эпоха сталинских лагерей, пугачевское восстание или иных «времен далеких острые подковы» поэт воспринимает не как прошлое, а как настоящее, то что происходит сейчас и всегда, то, что является частью судьбы поэта: «вот он – твой лесоповал». Прошлое присутствует в настоящем, потому что главное, что несет любая историческая эпоха человеку – это несвобода, убивающая творчество и душу. Подобное положение вещей не зависит от конкретной эпохи. Да, наше несвободное прошлое влияет на наше «сегодня», влияет незаметно, исподволь. Но на первый план в творчестве Хроловой выходит все же не социальный, а метафизический аспект проблемы.

Во «времени полураспада» невозможна никакая подлинная привязанность, невозможно сохранить даже память об ушедшем родном человеке.




Когда над кладбищем грохочет первый гром
И крупно бьются капли дождевые,
Мне кажется: все оживет кругом.
И мертвые восстанут, как живые.
Они пройдут по улицам, стуча
Нестертыми подошвами о камень,
Останки жалкой плоти волоча…


Возвращение мертвых в мир живых не предполагает ни прощения, ни воскресения. Это столкновение двух бездн – ада смерти и ада жизни:




Они пойдут по улицам – в дома
Своих родных, где их уже не помнят,
Где так навязчив, так сводящ с ума
Прижизненно знакомый запах комнат.
Где так же плачут, любят и едят,
И ссорятся с усмешкой ножевою,

Все тот же быт… Все тот же самый ад,
Всегда сопровождающий живое. (с. 59)


Ирина Хролова весьма далека от того, чтобы отвлеченно размышлять на отвлеченную тему, пусть даже это тема жизни и смерти. К ней приходит не просто зримый образ смерти – к ней приходит ее горячо любимый умерший брат, которого его родные уже стали забывать. Именно мысль о том, что сердце человека не способно сохранить любовь, даже память о некогда дорогом человеке и приводит в содрогание поэта. «Никто не виноват, что связи нет меж нашими мирами», но связи нет и между живущими. Поэзия Ирины Хроловой фиксирует этот распад с беспощадной объективностью:




В который раз себя я повторяю,
Что если я когда-нибудь забуду
Любимого, – навеки потеряю
Себя, – и никогда собой не буду.
Но забываю медленно и верно.
Почти без боли и без угрызений. (с. 116)


Но распад идет и дальше, уничтожая даже чувство сострадания, что так ярко показано в стихотворениях, в которых описывается болезнь героини: «Мне был февраль… », «И за ночи бессонные…», «В окне палаты – тень куста», «…и тогда меня оставил Бог»:




… и тогда меня оставил Бог,
И душа металась надо мною,
Ударялась в голый потолок,
Забивалась в угол меж стеною
И окном, хрипела у стола
С затемненной лампою больничной,
Где седая женщина была
Белой, равнодушной и привычной. (с. 141)


И даже еще страшнее: окруженный стеной равнодушия, человек настолько привыкает к этому положению вещей, что его сердце теряет способность отвечать на любовь и сострадание благодарностью и любовью. Нет ей неоткуда помощи, потому что она сама отталкивает дружескую руку, отчетливо понимая весь ужас своего поступка, всю ненормальность своего душевного состояния. И тогда страстное, несправедливое обвинение звучит как саморазоблачение:




Я так хотела вас не видеть,
Когда беспомощной лежала.
Вы не могли меня обидеть,
Но что-то, что-то обижало…

<…>

У вас в глазах такое было
Смешенье страха, боли, света,
Что я прощала вас, любила
И ненавидела за это. (с. 145)


Иногда эта затаенная ненависть прорывается помимо воли героини, там, где не ждешь:




Уже устало сердце маяться.
И прежней страсти нет возврата.

Зачем она приходит каяться?
Она ни в чем не виновата.

Мне жаль ее. Она – сестра моя.
И будет мне сестрой земною.


«Сестра моя», «ни в чем не виновата»… И вдруг в той же манере, тем же голосом с нами говорит как будто совершенно другой человек,




О, с ней случится то же самое!
Но пострашнее, чем со мною. (с. 150)


Стихотворение – призыв к всепрощению и братской любви – оборачивается собственным отрицанием: встречи не будет, прощения не будет – «ведь там, где души повстречаются, она пройдет не узнавая». Это, пожалуй, единственное стихотворение, где поэт не успел «поймать себя за руку», не отследил это темное движение души.

Стихам Ирины Хроловой вообще присущи головокружительные перепады состояния, настроения:




Пощады от Божьего гнева
Вовек не видать никому.


И совсем с другой интонацией:




Какое огромное небо!
Как трудно быть небом ему.

Сменяет эпоху эпоха,
Тиранов стирая с монет

И только для неба и Бога
Замены по-прежнему нет.


И опять поэт рисует карающую десницу Бога:




Бог хлещет тяжелою дланью
И краситься небо в зарю
Кровавую…
Впрочем… Да ладно,
Да я не о том говорю. (С. 104)


Финал стихотворения смазанный, какой-то растерянный. Поэт как будто пугается того, что переступит некоторую запретную грань, и замолкает на полуслове, не хочет выговорить те слова, которые уже готовы слететь с губ. Точно таким же странным и незакономерным выглядит последние две строчки следующего стихотворения:




Матушка, матушка, грех-то какой
Грех-то какой – ни на шутку…
Камень лежал у меня под рукой,
Камень я кинула в шлюху.

Матушка, злость то откуда взялась?
Знать, помутился мой разум…
Разве же я не грешила под час,
Матушка, – разве?..
<…>
Вот родила б до Иванова дня
Дочку, а может и сына.

Господи! Что ж ты глядишь на меня
И равнодушно, и сыто?!(с. 29).


Героиню стихотворения грызет страшное чувство вины, однако оно не приводит к покаянию, а оборачивается бунтом против Бога. Финал стихотворения шокирует, кажется, что в последних двух строках даже поэтический талант изменяет автору. В самом деле, Бог, взирающий на свое творение сыто – это образ настолько чудовищный и нелепый, что кажется чем-то посторонним, искусственным, ненастоящим у поэта, который всегда заканчивает свои стихотворения точной, чеканной фразой.

Жажда покаяния и прощения сталкивается со страхом перед наказанием, перед Богом, который не простит и не должен прощать, по мнению поэта, потому что ту вину, которую она за собой знает, простить нельзя. Ожидание кары за грех становиться столь невыносимым, что молчание небес воспринимается как пытка. Поэт не может принять мысль о прощении без наказания:




«… а кровь все кровь и требует расплаты…» –
Вот как это сказал Олег Чухонцев.
А прежде я читала у японцев,
Не помню у кого, - там говорилось:
убитый должен сам убить убийцу,
Чтоб не было убийства на земле.
Как просто все решилось! Если платы
Кровь требует – убитый убивает
Убийцу; сам становится убийцей
И снова умирает от руки
Его сразившей первою.
А мы?
А мы, как говориться, ни при чем.
Какое счастье! Пусть их платят сами,
Ведь дети за отцов не отвечают,
А нас освободили от долгов. (с. 167).


В стихотворении противопоставлены христианская и нехристианская картины мира. Первый вариант решения проблемы зла, условно говоря, восточный, хотя японцы здесь приведены разве что не для рифмы. Кажется, что эта модель мира вызывает в авторе чувство настороженного удивления. Но чем дальше развивает она мысль, в начале показавшуюся ей бесспорной, тем более ясно видит абсурд ситуации. Однако и по отношению к ценностям христианского мира, освобожденного от долгов Спасителем, звучит неприкрытая, явная ирония: «Какое счастье! Пусть их платят сами». Освободили от долгов? И кого? Нас, недостойных, неготовых принять этот дар! «Душа моя, тебе ли быть в раю?» (выделено мной – Е. Ф.).

По сути, бунт поэта против Бога – это следствие непонимания, как Он еще нас терпит. И становится понятым, как поэт, который часто и упорно повторяет, что «черт не поможет и Бог не спасет, разве что быт как песок засосет» может рождать и такие удивительные и пронзительные строки:




Надо же хоть изредка понимать:
Никому не хочется помирать.
Смерть – она не каждому по плечу…
Ох, с какою жаждою жить хочу!

Пусть во всем виновна я – все равно.
Сладкое церковное пью вино,

Стоя у заутрени… Свет в окне…
Что там голос внутренний шепчет мне?

Льется Богородице свет в глаза.
Надо мною носится стрекоза.
Крылышки прозрачные все ясней…
Господи! Что значу я рядом с ней… (с. 173)


Личность поэта настолько непосредственно явлена в лирике Ирины Хроловой, что становится страшно высказывать некоторые суждения, которые, тем не менее, не высказать нельзя, если только поставить перед собой цель честно передать ощущение от ее стихов. Стихам Хроловой присуще редкое свойство: она рисует собственный портрет без тени сочувствия, практически одними черными красками, иногда с негодованием ненависти, иногда с тихой печалью. Кажется, что такого человека, действительно, невозможно полюбить: «Таких, как я, не любят, не щадят…» (с. 113)). Трудно не согласиться с автором этих строк, трудно противостоять ее убеждающему поэтическому таланту. И кажется, что следуя ходу ее поэтической мысли, ты сам бросаешь ей – не лирической героине, не литературному образу, а живому человеку – горькие и несправедливые обвинения. И поэтому хочется попросить у поэта, которого уже нет с нами, прощения.



  1. Меламед И. Об авторе этой книги // Хролова И. Я жива: Избранные стихотворения . – М., 2004. С. 4. Далее ссылки на это издание приводятся в круглых скобках.

Comments

Posted by: Екатерина Федорчук (vader_the_best)
Posted at: September 22nd, 2013 12:04 pm (UTC)

Разместила здесь свою довольно давнюю статью - отклик на стихи замечательного поэта Ирины Хроловой.

1 Read Comments